Ваня сидел на скамеечке напротив запущенной могилы Отца. На коленях у Вани лежали две помятые гвоздички. Ваня курил папиросы, одну за одной.
Отец был настоящим Отцом - следил, чтобы дети были сыты, здоровы и при деле. Заодно - следил, чтобы дети не дрались, не обижали друг дружку, не матерились, опрятно одевались, читали только хорошие и умные книжки. Думал, как защитить детей от злого и жестокого внешнего мира. А дети нет-нет начинали тяготиться излишней, как им казалось, опекой. Им хотелось нет-нет накатить портвейну, потусоваться со шпаной на районе, поиграть в наперстки, косячок в подъезде раскумарить, посмотреть порнушку. Детям нет-нет казалось - батя чересчур строгий и требовательный, задалбывает своими поучениями и наставлениями, заставляет по утрам, когда самый сон, зарядку делать, заставляет слушать скучную классическую музыку, есть невкусный рыбий жир и ложиться спать не позже 11-ти вечера. Иногда дети даже роптали вполголоса. Ну, как в песенке. "Ах, мама-маменька, я уж не маленький" и всякая такая херня. Тем не менее, дети Отца любили и когда он умер - искренне плакали.
После смерти Отца детишки ещё жили по режиму какое-то время, а потом плюнули и пустились во все тяжкие. Пригласили в гости ту самую шпану с района, накупили пять ящиков портвейну и устроили грандиозный праздник непослушания, с блэкджеком и шлюхами. Выпито было немало. В ходе праздника непривычные к алкоголю детишки затеяли пьяную свару. Брат Ашот и брат Джамшид устроили поножовщину, остальные братья попытались разнять дерущихся, но только передрались сами. Начался шумный и безобразный дебош. Брат Ваха ткнул старшего брата Ваню вилкой в ухо, Ваня в ответ подбил Вахе глаз, брат Петро плюнул во все стаканы, до которых смог дотянуться и заявил, что будет подавать в суд на размен квартиры, брат Юргис заорал - "И я тоже!" Старший брат Ваня сказал - "Да и хуй бы с вами, подавайте, блеать!" - накатил портвейна прямо из горлышка и отрубился.
Наутро пришло тяжкое похмелье и выяснилось, что в отцовской квартире за ночь успели прописаться мутные аферисты, которые отволокли в ломбард всю мебель, что подороже, сдали подвал и кладовую какой-то фирме под склад, а главное - взяли под залог квартиры нехреновый кредит, который братьям теперь предстояло отрабатывать. Ваня возмутился, было. Но аферисты показали документы о передаче собственности на квартиру. На документах стояли корявые подписи братьев и поверх подписей - красивая печать с двуглавым орлом. Аферисты улыбались, демонстрируя отличные зубные протезы, что-то мурлыкали о "священной и неприкосновенной частной собственности" и тыкали наманикюренными ногтями то в подписи, то в печать.
Ваня ошарашенно почесывал затылок. К нему подошел Лёва, самый непутевый из братьев, которому при жизни Отца часто перепадали подзатыльники. Непутевый братец был почему-то одет в хороший костюм (почти точно такой же, как у аферистов) а в руке держал стакан и бутылку спирта "Рояль". "Хорош загоняться, братан! Чего глаза на мокром месте? Батю вспомнил, да? А так-то - хули при нем хорошего было? Вспомни хотя бы его подзатыльники - это же ужас и азиатская дикость! А как он меня за сраный "Плейбой" - ремнем отстегал? А как он Ваху в угол поставил и держал там целый вечер?! Помнишь? Как он ледяной водой обтираться заставлял! Изувер, сволочь усатая! Физкультурой своей мозги ебал... Бабу домой не приведи, не кури, не матюкайся, водочку не пей... Кстати, хочешь водочки?" И перед Ваней оказался стакан спирта. Дальше было мутно - Ваня пил спирт, орал какие-то похабные песни, аферисты жизнерадостно ржали, сверкая своей металлокерамикой, Лёва сорвал со стены портрет Отца и плевал на него, жестами приглашая Ваню присоединиться...
Жизнь стала безрадостной и какой-то муторной. Братья работали как бы не больше, чем раньше, но большую часть денег приходилось отдавать опостылевшим аферистам, на выплату процентов по кредиту (по крайней мере, так утверждали сами аферисты). А аферисты наглели с каждым днем - договорились даже до того, чтобы братья платили им за право смотреть на рыбок в аквариуме, включать телевизор, принимать душ и брать книги из отцовской библиотеки. Друг с другом братья постоянно ссорились - из-за счетов за газ и электричество, из-за дележа наследства, из-за каких-то давних обид... Зато водку стало можно пить хоть каждый вечер, а делать зарядку по утрам никто не заставлял. "Свобода!" - громогласно восхищался Лёва (он вообще стал не в меру крикливым и многословным, чего при жизни Отца не наблюдалось). Однако, такая "свобода" быстро приелась. Пьяные загулы обрыдли, а больше ничего веселого, хорошего и светлого в перспективе не просматривалось. Тоска, короче.
Вечерами Ваня всё чаще ностальгировал. "Эх, сейчас бы с гирей-двухпудовочкой гимнастику поделать, а потом - с Батяней на речку, холодной водой обтираться! Хорошо! И Петро с собой взять... Надо с ним помириться, что ли... А то уже который год даже не разговариваем нормально... Эх, ёптыть! Ведь жили же раньше как люди"... В этот момент всегда появлялся братец Лёва и с ним - аферисты, которые, обычно, с Ваней общаться брезговали. Аферисты скалились, изображая дружелюбие, наливали Ване виски из красивой квадратной бутылки, а Лёва журчал Ване на ухо: "Чего ты как маленький? Чего нюни распустил? Ты по этому тирану усатому скучаешь? Мазохист штоле, сцуко? Нравится, когда тебе, чуть что, подзатыльник отвешивают? Стыдно за тебя, братан. Радоваться свободе надо, а ты не радуешься. Всё не как у людей!" Аферисты согласно кивали и сочувственно чмокали губами, не забывая подливать виски Ване в стакан.
Вечерами Ваня всё чаще ностальгировал. "Эх, сейчас бы с гирей-двухпудовочкой гимнастику поделать, а потом - с Батяней на речку, холодной водой обтираться! Хорошо! И Петро с собой взять... Надо с ним помириться, что ли... А то уже который год даже не разговариваем нормально... Эх, ёптыть! Ведь жили же раньше как люди"... В этот момент всегда появлялся братец Лёва и с ним - аферисты, которые, обычно, с Ваней общаться брезговали. Аферисты скалились, изображая дружелюбие, наливали Ване виски из красивой квадратной бутылки, а Лёва журчал Ване на ухо: "Чего ты как маленький? Чего нюни распустил? Ты по этому тирану усатому скучаешь? Мазохист штоле, сцуко? Нравится, когда тебе, чуть что, подзатыльник отвешивают? Стыдно за тебя, братан. Радоваться свободе надо, а ты не радуешься. Всё не как у людей!" Аферисты согласно кивали и сочувственно чмокали губами, не забывая подливать виски Ване в стакан.
Теперь Ваня сидел на скамейке у запущенной могилы и курил папиросы, одну за одной. По его щеке катилась слеза. Ваня всхлипывал от стыда и обиды. "Батяня, слышь! Ты прости меня! Всё, всё я проебал, сука! Но ты, батя, не думай! Я им ещё устрою Сталинград! Я им"... Тут Ваня поднял глаза на фотографию Отца. Отец скептически усмехался в усы. Ваня смахнул слезу, вскочил со скамейки, положил гвоздички у обшарпанного надгробия, достал из кармана мобильный телефон и набрал свой домашний номер.
"Алё, Лева? Короче, слушай сюда. Я приду домой - чтобы портрет Бати висел в гостиной, на прежнем месте. Чего? "На помойку выбросил?" Значит - иди на помойку, найди портрет, восстанови и повесь на стенку. Нет, я не пьяный. Чего-чего - "общественное мнение"?! Слушай сюда, Лёва! Не будет портрета - ты у меня с балкона улетишь, понял? Вот так. И этим... Фармазонам этим скажи - пусть никуда не уходят, меня дождутся. Серьезный разговор есть. Насечет священной частной собственности и прочих дел. Всё!!!"
Ваня сунул телефон в карман и решительно зашагал в сторону дома. Отец смотрел ему вслед с потертой овальной фотографии и ласково щурил черные, умные глаза.
(с)
Ваня сунул телефон в карман и решительно зашагал в сторону дома. Отец смотрел ему вслед с потертой овальной фотографии и ласково щурил черные, умные глаза.
(с)